Иван Иванович
Декабрь 1921 года, Бизерта. Уже около года на рейде тунисского порта стоят корабли Русской эскадры, ушедшие из Крыма вместе с армией Врангеля. Французские военные власти распорядились: к 1 января в лагерях останутся только инвалиды, раненые и женщины с детьми, остальным придётся искать работу. В том же декабре в Бизерту приезжает чиновник французской администрации Марокко с предложением: нужны инженеры, топографы, механики, электрики, шофёры.
Эскадра на последней стоянке
Марокко лежало слишком далеко от России, чтобы стать страной прямого бегства, и для первой заметной группы беженцев пересадкой на пути сюда стала Бизерта. В ноябре 1920 года, после эвакуации армии Врангеля из Крыма, корабли Черноморского флота свели в Русскую эскадру и отправили в Бизерту, порт французского протектората Тунис. С декабря 1920 по февраль 1921 года туда пришли 33 корабля и судна, на борту было почти шесть тысяч человек. Представитель Русского Красного Креста П. П. Перфильев, побывавший в Бизерте летом 1921 года, отметил в докладе, что примерно половину из них составляли крестьяне, рабочие и казаки, остальные были флотскими офицерами с семьями и людьми «интеллигентных профессий»: инженерами, врачами, юристами, священниками, чиновниками, студентами.
Найти работу в Тунисе было трудно, французское правительство содержало беженцев за свой счёт, и администрация протектората подталкивала их к отъезду. В 1922-1923 годах часть экипажей с семьями уехала во Францию, в 1922-1926 годах некоторые нашли работу в соседнем Алжире. Сама эскадра простояла в Бизерте до осени 1924 года: в конце октября на кораблях в последний раз спустили Андреевские флаги, а 30 октября, после признания Францией Советского Союза, эскадру официально расформировали. В 1925 году в Бизерте оставалось около семисот русских.
Сто тринадцать контрактов
Французская администрация протектората строила дороги, порты, телефонные линии и здания, и ей остро не хватало специалистов. Офицеров армии и флота и грамотных матросов брали инженерами, топографами, руководителями строительных работ, механиками, электриками, шофёрами. Всего подписали 113 контрактов, по ним из Туниса в Марокко перебрались около 250 человек. Эти контрактники, как показал историк Николай Сухов, и стали ядром русской общины. Работали они в эпоху, когда чертежи размножали синькой, и о том, как Касабланку сначала нарисовали, а потом построили, рассказывает статья «Синька: город, который сначала нарисовали».
В Тунисе русским специалистам приходилось наниматься землекопами, портовыми грузчиками, кочегарами, сторожами, а жёны офицеров из обеспеченных семей считали удачей место гувернантки, няни, горничной или швеи. В Марокко, где европейская колония только складывалась, ценилась квалификация, а не физическая сила. Беженцам покровительствовал генеральный резидент маршал Лиотэ, хорошо относившийся к русским со времён Первой мировой войны. А во Франции и её колониях Северную Африку рекламировали как «землю обетованную».
В 1943 году И. М. Шадрин, автор доклада «Русская колония в Северной Африке», встретил в Касабланке людей, уехавших из Туниса ещё в 1922-м. Среди них были заведующий портами побережья, начальник топографического отдела общественных работ, эксперт-бухгалтер компании «Шелл», инженер-электромеханик почтамта.
Не все бизертяне приехали сразу. Михаил Копьев, который сам привёл в Бизерту подводную лодку «Тюлень», в 1926 году перебрался с семьёй в Алжир и лишь в 1938-м осел в Марокко, где писал морские рассказы под псевдонимом Изгнанник. Такой путь был обычным: в 1930-е многие «русские бизертяне» перебирались в Марокко из Алжира и Франции.
«Ручейки» через всю Европу
Бизерта была главным, но не единственным истоком. Эвакуация армии Врангеля в Стамбул и Галлиполи дала, по выражению Сухова, несколько «ручейков»: через Болгарию и Францию, через Югославию, из галлиполийского лагеря через Францию или Бельгию. Был и северный маршрут: после поражения Северо-Западной армии Юденича люди уходили через Эстонию и Латвию во Францию, а оттуда в конце 1920-х и в 1930-е годы в Марокко.
Инженер Лев Бутлер, потерявший по дороге из Москвы жену и сына, работал в Югославии, пока его не пригласили строить железную дорогу от Уджды до Феса. Убедившись, что жить здесь можно, он в 1930 и 1931 годах вызвал в Рабат обеих дочерей.
Ехали и гражданские: одни в 1918-1919 годах осели во Франции, другие с 1920 года в Германии, и в Марокко они перебирались на протяжении полутора десятилетий. Особой дорогой был Иностранный легион. Кубанский казак Иван Ус, ограбленный в Стамбуле и оставшийся без документов, отслужил в Марокко пятилетний контракт и остался работать на фосфатных рудниках Хурибги; подробнее об этом пути в статье о русских в Иностранном легионе.
Долгая волна: с 1912 по 1940 год
Русские, жившие в Марокко постоянно, появились задолго до Бизерты, и прежде всего в Танжере, где работала российская дипломатическая миссия. Там с 1912 года жил сибиряк Яков Ганцелевич, а врач из Одессы Зейлик Спиваков десятилетиями руководил госпиталями (об этом в статье о русском Танжере). В 1903 году был заключён первый русско-марокканский брак. Но до 1920 года русских в стране было, по подсчётам Сухова, не больше двух десятков.
Массовый исход из России закончился к 1922 году, а в Марокко формирование общины растянулось с 1912 по 1940 год. Сухов выделяет в «первой волне» два этапа. В 1922-1927 годах вокруг бизертских контрактников собирались одиночки и семьи беженцев из Европы. Второй этап пришёлся на 1930-е: мировой кризис выталкивал эмигрантов из Франции и других стран Европы, где они первыми теряли работу, а с середины десятилетия добавились гражданская война в Испании и ужесточение фашистского режима в Италии.
Геолог Николай Альникин, донской казак и поэт, в 1929 году отправился из Франции в Марокко искать работу и стал главным инженером-экспертом горнорудной и металлургической компании. Дальше срабатывали семейные связи: кто закрепился первым, звал родню и сослуживцев. Классическим примером Сухов считает переезд клана Шереметевых. Старшая из сестёр Левшиных, Надежда, с мужем-галлиполийцем в 1927 году поселилась в Порт-Лиотэ (нынешней Кенитре), средняя, Ирина, жила с мужем в Касабланке, а в 1929 году к старшей сестре приехала младшая, Марина, с молодым мужем, графом Петром Шереметевым.
Портрет общины в цифрах
Сколько русских жило в Марокко, точно не знает никто. Оценки колеблются от 1700 до 30 тысяч, но верхнюю Сухов отвергает, ведь всё иностранное население страны к 1926 году составляло около ста тысяч, а русские в списке иностранцев стояли почти в самом конце. Суховы восстановили по документам более пятисот имён людей «первой волны» и подчёркивают, что почти за каждым стоят ещё несколько неизвестных нам родственников и друзей.
Мужчин среди известных по документам 57,5%, большинство взрослых состояли в браке. Почти 60% родились между 1881 и 1910 годами, то есть к 1940 году им было от тридцати до шестидесяти лет. Сословный состав: три князя и четыре княгини, 18 графов и 16 графинь, три барона и две баронессы и 140 нетитулованных дворян, в сумме 48% тех, чьи данные удалось обработать. А о мирной жизни в Марокко известно лишь о семи казаках. Сухов оговаривается: мемуары и семейные архивы оставили в основном образованные слои, хотя на эскадре половину составляли крестьяне, рабочие и казаки.
Самой многочисленной профессиональной группой были инженеры, 17% известных биографий: строители железных дорог и портов, гидрографы, химики, геологи. Топографов и врачей было по 5%, шесть из семи архитекторов продолжили работать по специальности. Юридически же большинство так и осталось без гражданства: 67% числились апатридами, 27% получили французское, и лишь у 3,7% были нансеновские паспорта беженцев.
Около 40% русских жили в Касабланке, которая как раз становилась экономической столицей страны: в 1926 году в ней было сто тысяч жителей, в 1936-м уже 260 тысяч. Ещё 26% приходилось на Рабат и Сале, 9% на Танжер, 5,7% на Кенитру, по 1-3% на Марракеш, Мекнес, Фес, Сафи, Агадир, Уджду и Хурибгу, где у фосфатных рудников возник свой православный приход. Почти 4%, в основном аристократы, жили в загородных посёлках под Рабатом, «Устиновке» и «Марьиной роще».
Что эта история говорит нам сегодня
Безымянный современник, чьи слова приводит журналист Константин Парчевский, сказал об общине так: «Насыпало нас сюда из разных мешков…» Эту фразу Сухов вынес в название главы о рождении русского Марокко. Объединяла этих разных людей прежде всего церковь. В 1932 году митрополит Евлогий освятил в Рабате Воскресенский храм, который действует до сих пор (подробнее в статье о православных храмах русского Марокко).
Во второй половине 1940-х пришла вторая волна, и многие новые эмигранты поселились в Бурназеле под Касабланкой. Без помощи «старых русских» им было бы несравнимо труднее. Сама довоенная община просуществовала около сорока лет: с началом вооружённой борьбы за независимость в 1950-е её члены стали разъезжаться во Францию, США, Бразилию, хотя часть осталась и в независимом Марокко.
«Русское Марокко» никто не планировал. Его собрали контракт, подписанный в Бизерте, родственные связи, поддержка сослуживцев, готовность морского офицера стать топографом, а графа продавать сельскохозяйственную технику. Люди, лишившиеся родины, находили опору в профессии, семье и приходе, и этого хватило, чтобы на краю Африки на несколько десятилетий возникла маленькая Россия.
Также использованы: статья Элен Менегальдо «Les Russes à Bizerte» (журнал Mémoire(s), identité(s), marginalité(s), № 13, 2015) и материалы Центрального военно-морского музея о Русской эскадре.
В основе статьи: исследования Н. В. Сухова «История русской эмиграции в Марокко в ХХ в.» (ИВ РАН, 2019) и Е. Е. Суховой, Н. В. Сухова «Биографический словарь русской эмиграции в Марокко в ХХ в.» (ИВ РАН, 2019).
