Чёрная лестница. 1928

Часть первая Крыша

В доходных домах на бульваре де ла Гар две лестницы. Парадная, светлая, для господ и их гостей; и другая, за кухнями, узкая и без окон, по которой поднимались к себе на крышу те, кто в этих домах служил. В ночь с одиннадцатого на двенадцатое августа 1928 года по такой лестнице поднималась служанка Жозефина Мезонбьель, и на площадке она сказала четыре слова. Их услышал единственный человек, который в доме не спал, потому что ему за это платили. Всё остальное, что о ней известно, известно только потому, что это были её последние слова.

Бульвар де ла Гар был тогда главной улицей новой Касабланки: банки, конторы, кафе, а над ними большие доходные дома, какие строят в городах, уверенных в своём будущем. Теперь он называется бульваром Мухаммеда V, дома стоят до сих пор, и в одном из них живу я, так что устройство их знаю не со стороны. Внизу лавка; в этом доме это была булочная, держал её человек по фамилии Пульх, и по утрам он спускался к печи раньше, чем просыпался дом. Над булочной жили господа. А над господами, на плоской крыше, под самым небом, где в августе жара стоит с утра до вечера и на верёвках сохнет чужое бельё, были комнаты прислуги. Чем выше в этих домах жил человек, тем меньше у него было.

Одна из комнат принадлежала Жозефине Мезонбьель. Она служила у господина Видаля, старшего лоцмана порта, человека, который встречал в море суда, приходившие в Касабланку, и вводил их к причалам. Кем именно она была в его доме, горничной или кухаркой, говорили потом по-разному, и для тех, кто говорил, разница была невелика. Откуда она приехала в Касабланку, в доме, похоже, не знал никто. Позже это оказалось важно.

Другая комната принадлежала Николаю Зайцеву. В бумагах он значился sujet russe, русским подданным, и в этих двух словах заключалась целая судьба: подданный государства, которого больше не существовало, человек с паспортом страны, куда нельзя было вернуться. Как он попал в Марокко, откуда шёл и через какие города, никто не знает. Таких, как он, в Касабланке тогда были сотни, и все они делали ту работу, какая находилась, не спрашивая себя, похожа ли она на их прежнюю жизнь. Николай служил у доктора Рауля, который жил в том же доме.

Так они оказались на одной крыше: двое слуг у двух хозяев, два человека, поднимавшиеся к себе по одной и той же чёрной лестнице. Они стали жить вместе. Для этого существовало французское выражение, холодное и точное, как все выражения, придуманные для чужой жизни: faux ménage, ложная семья, семья, которой по закону не было.

Часть вторая Другой

В начале августа 1928 года в этой жизни на крыше что-то переменилось. Николай стал замечать, что Жозефина оказывает особенное внимание другому человеку.

Кто он был, неизвестно. У него нет ни имени, ни лица, ни возраста. В этой истории он существует только как другой, и этого, как выяснилось, было достаточно.

Между ними произошла ссора. Надо думать, негромкая, потому что стены комнат на крыше тонкие, и за ними спали другие. О чём говорят в таких ссорах, знает каждый; слова одни и те же во всех языках и во всех домах, внизу и наверху, и отличаются только тем, чем они кончаются.

В субботу, одиннадцатого августа, вечером, Жозефина ушла в кафе. Она пошла туда с ним, с другим. Николай остался на крыше. Как он провёл эти часы, никто потом не рассказывал, и я могу только представить себе то, что увидел бы на его месте любой: как внизу одна за другой гаснут витрины бульвара, как после заката с моря наконец тянет прохладой и бельё на верёвках перестаёт быть горячим на ощупь, как в порту, куда по утрам уходит господин Видаль, подаёт басистый голос пароход, и каждый гудок похож на бой часов. Есть особенный род ожидания, когда человек знает, где находится тот, кого он ждёт, и знание это не сокращает время, а растягивает его. Он ждал. Ничего другого ему не оставалось.

Она вернулась около часа ночи. В доме не спал один только ночной сторож. Он сидел внизу, у входа, и в такие часы слышал весь дом: как хлопает дверь на бульваре, как поднимается по парадной запоздавший жилец, как по чёрной, за стеной, кто-то идёт наверх, к крыше; шаги в этом каменном колодце слышны долго, с первой ступени до последней. Всё, что известно о последних минутах Жозефины Мезонбьель, известно от него. Он слышал, как они разговаривали на лестнице. Николай просил помириться. Каких слов он для этого нашёл, сторож не запомнил; он запомнил только её ответ, потому что ответ был короткий и потому что после него всё кончилось.

«Non jamais, c’est fini!»

Нет, никогда. Всё кончено.

Часть третья Лестница

Дальше никто ничего не видел. Жозефину убили на площадке чёрной лестницы, той самой, по которой слуги поднимались к себе на крышу и по которой они оба ходили каждый день. Пять пуль из револьвера.

Потом Николай поднялся в свою комнату. Там он ударил себя ножом в грудь, туда, где должно быть сердце, а потом взял бритву и перерезал себе горло.

В таких лестницах выстрел слышно на всех этажах, и пять выстрелов в час ночи не мог не услышать никто: ни сторож внизу, ни жильцы за своими дверями. Что делал дом после них, об этом нет ни слова. Но такие дома ночью ведут себя одинаково: дверь запирают на второй оборот, света не зажигают, лежат и слушают, и каждый ждёт, что первым выйдет кто-то другой. Потом становится тихо, и тишина кажется ответом. Никто не вышел. До рассвета было ещё далеко. На бульваре погасли последние окна, в порту горели огни, на крыше висело под звёздами бельё, высохшее ещё днём. Дом был тёмен и тих и с бульвара ничем не отличался от соседних.

Часть четвёртая Утро

Рано утром булочник Пульх спускался к своей печи. Для него этот день начинался как все дни: хлеб должен был быть готов к тому часу, когда проснётся дом. Он спускался по чёрной лестнице, как спускался каждое утро. На площадке лежала женщина в луже крови. Пульх побежал к господину Видалю, потом к доктору Раулю. Доктор посмотрел и сказал, что она мертва уже несколько часов.

Приехал комиссар. Поднялись на крышу, в комнату Николая. Он был жив.

Доктору Раулю в это утро пришлось установить смерть женщины, а потом узнать, что убил её его собственный слуга.

Николая увезли в больницу, где его оперировал доктор Бальдус. Раны были тяжёлые, но жизнь его оказалась вне опасности.

На другой день об этом знала вся Франция. Это была воскресная новость, из тех, что печатают мелким шрифтом и читают за завтраком: драма страсти, кухарка убита своим другом, который затем пытался покончить с собой. Касабланка была далеко, но такие истории читают везде, потому что в них всё понятно с первой строки, и, может быть, поэтому в них никто не вчитывается.

А наверху, на крыше, была комната, теперь запертая, и в ней всё, что Жозефина Мезонбьель имела на этом свете.

Часть пятая Наследство

Через девять дней, двадцатого августа, мировой судья северного округа Касабланки подписал постановление. Наследство девицы Мезонбьель Жозефины, при жизни проживавшей в Касабланке, было объявлено предположительно выморочным; это значило, что у покойной не нашлось никого, кто имел бы право на то, что после неё осталось. Хранителем этого имущества назначили секретаря суда по фамилии Зевако. Осенью в официальном бюллетене напечатали объявление: наследников и всех, кто имеет какие-либо права, приглашали явиться во Дворец правосудия с документами; срок два месяца, после чего имущество подлежало ликвидации.

Два месяца срок долгий. Бюллетень лежал в конторах и канцеляриях, его листали те, кому положено листать. Осень в Касабланке тёплая, и на крыше дома на бульваре де ла Гар по-прежнему сохло на верёвках бельё, и ни одной её вещи среди него больше не было. Секретарь Зевако ждал, как ждут по закону: не торопясь.

Срок вышел. То немногое, что оставалось от Жозефины Мезонбьель, было ликвидировано, в том точном смысле, какой придаёт этому слову закон. Ни из Франции, ни из Марокко, ни из тех мест, откуда она когда-то приехала в Касабланку, никто не пришёл.

Часть шестая Пять лет

Николай выжил. Восемь месяцев он ждал суда. В субботу, шестого апреля 1929 года, уголовный суд Касабланки приговорил его к пяти годам каторжных работ.

В Париже русская газета отвела этому две строки под заголовком «Осуждение русского»: уголовный суд приговорил русского Зайцева, убившего в августе 1928 года некую Жозефину Мезумбьелль, к каторжным работам на пять лет. Фамилия её была переврана, а перед именем стояло слово, которым обозначают людей, о которых нечего сказать. Некую. Так в последней строке, написанной о ней на родном языке того, кто её убил, она осталась просто некой Жозефиной.

Куда его увезли отбывать срок, вышел ли он через пять лет, вернулся ли в Касабланку или уехал ещё дальше, неизвестно. Он ушёл из этой истории так же, как вошёл в неё, ниоткуда и в никуда, и почти всё, что о нём можно сказать, уместилось в одну августовскую ночь.

А дом на бульваре де ла Гар стоял, как стоял. По утрам Пульх пёк хлеб, господин Видаль уходил в порт встречать суда, доктор Рауль принимал больных, и по чёрной лестнице по-прежнему поднимались вечером и спускались утром чьи-то шаги. В комнаты на крыше, надо думать, въехали другие, потому что такие комнаты не пустуют долго.

Иногда я поднимаюсь к себе по чёрной лестнице и на одной из площадок, сам не знаю почему, замедляю шаг. Дом спит. Внизу, как и тогда, не спит один человек, которому за это платят. От Жозефины Мезонбьель не осталось ни лица, ни голоса, ни родни, которая пришла бы за её вещами. Осталась фраза, сказанная в час ночи человеку, который просил её вернуться.

Non jamais, c’est fini.