Иван Иванович
В 2010 году историку Николаю Сухову попались бумаги, которые прежние владельцы навсегда оставили в Успенском храме Касабланки. Среди них нашлись удостоверения личности супругов Гнедич, и в них не сходилось главное. Документы существовали в двух вариантах, даты рождения в них совпадали, а места рождения расходились вплоть до страны: Латвия, Литва, СССР. С этих бумаг началась история, у которой до сих пор нет развязки.
Инженер с виллы «Отрада»
Григорий Васильевич Гнедич приехал в Марокко в 1948 году вместе с женой Марией Васильевной. Как многие русские, бежавшие из послевоенной Европы, он начинал в фирме СОМЕП. Её основал Константин Болдырев, деятель НТС, который после войны занимался переездом перемещённых лиц из лагерей в Германии на работу в Марокко. Гнедич служил в СОМЕП инженером, а потом открыл в Касабланке собственное строительное предприятие. Жили супруги на своей вилле «Отрада».
Со стороны его жизнь выглядела образцовой. Гнедич много занимался благотворительностью и церковно-общественными делами, пользовался уважением, а найденные Суховым членские карточки показывают, что он состоял в разных местных привилегированных организациях. В 1970-е годы супруги значатся в списке прихожан Успенского храма в Касабланке. В 1971 году Григорий Васильевич был почётным попечителем Свято-Троицкого храма, а Мария Васильевна входила в его приходской совет.
В 1978 году эта связь с Церковью стала ещё теснее. С 5 июня, по представлению отца Митрофана Зноско-Боровского (с 1948 по 1959 год он служил в Марокко настоятелем храмов в Касабланке и Бурназеле, а потом уехал в США), Гнедич взял на себя заботу о состоянии Успенского храма. С разрешения Синода Русской зарубежной церкви контора его фирмы разместилась в пристройке на территории храма и, как пишет Сухов, обеспечивала его содержание. В архиве Синода сохранились два письма, которые митрополит Филарет, глава Синода, адресовал Гнедичу в 1978 году. Оба написаны по-французски.
Марокканская глава закончилась в 1985 году: из-за болезни Григория Васильевича супруги уехали лечиться во Францию. Там он и умер 4 февраля 1989 года. Похоронен Гнедич на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.
«Так это была не его фамилия»
Зинаида Колтовская, выросшая в русском Бурназеле и Касабланке, годы спустя рассказывала: «У нас, например, был в Марокко такой Гнедич, богач, из „нашей“ эмиграции». И объясняла, что фамилию он поменял, потому что люди боялись, что их выловят и отправят в Советскую Россию. Семья самой Колтовской была послевоенной: её отец, Митрофан Георгиевич Колтовской, в войну попал в плен, работал у немцев переводчиком и в 1945 году ушёл вместе с отступающими немецкими войсками.
По подсчётам Сухова, 28% прибывших в Марокко в 1946-1950 годах были перемещёнными лицами, и среди них было много бывших военнопленных и тех, кто по разным причинам служил в частях РОА. Спасаясь от принудительной репатриации в СССР, эмигранты второй волны, пишет Сухов, меняли фамилию, национальность, место жительства и род занятий. Одна из участниц тех событий называла ещё одну причину выбора: у Марокко не было дипломатических связей с Советским Союзом, и русские перемещённые лица были там в безопасности. К середине 1950-х годов больше сорока процентов эмигрантов второй волны жили в русском посёлке Бурназель под Касабланкой.
Полковник Яропуд
О прошлом Гнедича Сухов пишет прямо: на самом деле его фамилия была Яропуд. Биографию Яропуда историк приводит по опубликованным в интернете документам германских и советских архивов, и одна из его ссылок ведёт к книге К. М. Александрова об офицерском корпусе армии Власова, вышедшей в 2001 году. Там этот человек уже значится как «Яропуд (Гнедич)», с упоминанием собственного строительного предприятия в Касабланке. На каком основании два имени сведены воедино, у Сухова не объясняется.
Документы рисуют совсем другую жизнь. Григорий Яропуд родился 24 июля 1907 года (та же дата стоит и в сведениях о Гнедиче) в селе Бохоники Винницкой губернии, в украинской крестьянской семье. В 1921 году он окончил семилетнюю школу в Виннице, в 1925-м строительный техникум, в 1931-м строительный институт, в 1934-м гидротехнический институт в Киеве. С июля 1938 года служил в Красной армии главным инженером участка № 711 Дальвоенстроя, через год получил звание военинженера 3-го ранга. В 1941 году его снова призвали по мобилизации, уже военинженером 2-го ранга.
Летом 1941 года военинженер Яропуд попал в плен и содержался в офлаге XIII-D в Хаммельбурге. В 1942 году он окончил курсы пропагандистов в Вульгайде, в 1943-м был направлен в Дабендорфскую школу РОА, а после неё работал пропагандистом в одном из лагерей военнопленных. В 1944 году он возглавлял группу пропагандистов РОА, был старшим инспектором Южной группы войск в Румынии и, по словам Сухова, активно вербовал людей в РОА. В конце 1944 года аттестационная комиссия командного штаба Вооружённых сил Комитета освобождения народов России (ВС КОНР) произвела его в полковники.
В апреле 1945 года вместе со штабом Яропуд находился в Южной группе ВС КОНР генерал-майора Ф. И. Трухина. 9 мая 1945 года он в составе этой группы сдался в районе Каплице и Крумау представителям 26-й пехотной дивизии 3-й американской армии. Потом были американские лагеря Кладенска-Ровна и Фридберг, где ему удалось избежать репатриации. До 1948 года он жил в западных оккупационных зонах Германии, а в 1948-м уехал в Марокко. В советских кадровых документах он значился пропавшим без вести ещё в 1941 году.
Три странности
Саму смену фамилии Сухов считает объяснимой: человек воевал на стороне Германии, боялся расправы, взял другое имя и постарался скрыться подальше и от СССР, и от Европы. Но загадка, по его словам, не только в разных фамилиях и нестыковках дат и мест. Есть три детали, которые в эту схему не укладываются.
Первая деталь: язык. Современники вспоминали, что Григорий хорошо знал французский и благодаря этому сразу по приезде нашёл хорошую работу. Между тем образование Яропуда, солидное по советским меркам, было техническим, а из иностранных языков тогда учили немецкий, который он и знал хорошо. На вопрос, откуда французский у крестьянского сына из Винницкой губернии, Сухов отвечает одним словом: «Невероятно!»
Вторая деталь: вера. В Марокко Гнедич очень активно участвовал в устройстве церковной жизни, и Сухов осторожно предполагает, что тот был верующим человеком. Для советского человека той эпохи, замечает историк, это тоже странно.
Третья деталь: могила. По данным исследователя С. В. Волкова, на надгробии Гнедича изображён Андреевский флаг, который обычно бывает на могилах русских моряков. В книге сказано, что этот факт не объясняет ни одна из версий его биографии. При этом в словаре, в сведениях «о Гнедиче», записана совсем другая жизнь: родился в Карсаве, родители Василий и Ефимия, урождённая Леопардова, моряк, участник Белого движения. Откуда взяты эти сведения, в словаре не указано.
Две версии одной жизни
Отсюда вопрос, которым Сухов подытоживает рассказ: «Так кто же вы, господин Гнедич?» И предлагает догадку, которая переворачивает всю историю. Возможно, это был эмигрант первой волны, служивший в армии Власова, который воспользовался документами реально существовавшего Григория Яропуда, чтобы затем работать на территории СССР. Историк тут же оговаривается, что наверняка этого мы уже никогда не узнаем, и доказательств догадке в книге не приводится.
Такие переплетения судеб не были редкостью: по подсчётам Сухова, 69% эмигрантов второй волны в Марокко на самом деле принадлежали к первой волне и прежде жили в Болгарии, Польше, Чехословакии, Югославии и других странах, куда в конце войны пришла Красная армия. Опасаясь репрессий, они бежали от неё и оказывались в одних лагерях перемещённых лиц с бывшими советскими гражданами и военнослужащими РОА. О том, как две волны встретились и поддерживали друг друга уже в Марокко, мы рассказывали в материале о солидарности первой и второй эмиграции.
Что остаётся от этой истории
Судьбу Гнедича легко свести к одному слову, и у каждого оно будет своё: белый моряк, власовский полковник, самозванец. Но документы в этой истории спорят друг с другом, и каждое из этих слов схватывает только их часть. Сухов, рассуждая о второй волне в целом, напоминает, в каком положении оказались эти люди в 1940-е годы: связи с Германией, возникшие порой против их собственной воли, статус перемещённых лиц, клеймо предателей страны-союзницы. Этим он объясняет, почему так различались судьбы двух эмиграционных волн, встретившихся в Марокко.
Эта история ещё и о хрупкости памяти диаспоры. Бумаги Гнедичей дошли до исследователя лишь потому, что их оставили в храме, а архив Успенского храма на момент выхода книги так и не был описан.
Из всех жизней этого человека без оговорок подтверждается только марокканская: почти сорок лет в стране, инженерное дело, собственная фирма, забота о храме и благотворительность. Кем бы он ни был до 1948 года, в Касабланке его знали как Григория Васильевича Гнедича. Иногда самый честный итог исследования звучит как вопрос, и Сухов оставляет его открытым.
Также использованы: К. М. Александров, «Офицерский корпус армии генерал-лейтенанта А. А. Власова 1944-1945» (СПб.: БЛИЦ, 2001).
В основе статьи: исследования Н. В. Сухова «История русской эмиграции в Марокко в ХХ в.» (ИВ РАН, 2019) и Е. Е. Суховой, Н. В. Сухова «Биографический словарь русской эмиграции в Марокко в ХХ в.» (ИВ РАН, 2019).
