Иван Иванович
Маленькая, рассеянная по чужой стране колония изгнанников, у которой почти не было денег, умудрилась построить отличный каменный храм — а вокруг него закипела целая культурная жизнь: церковные хоры, благотворительные балы, концерты, русские чаепития. Для русского Марокко искусство не было роскошью. Оно было тем клеем, что держал людей вместе, — и заодно оплачивало церковь.
Церковь как культурный клуб
Удивительная вещь: едва осев на марокканской земле, эмигранты первым делом восстанавливали не быт, а общину — и центром её становился приход. Одна из современниц точно заметила, что православная вера стала для изгнанников «основным связующим звеном», а церковь — «исключительно важным средоточием творческой энергии и солидарности».
Это были не пустые слова. При храме шли занятия Законом Божьим, устраивались традиционные русские чаепития в церковном доме, благотворительные вечера и балы. Приход работал как клуб, школа и концертный зал сразу — место, где можно было говорить по-русски, петь по-русски и хоть на вечер почувствовать себя дома. Здесь завязывались знакомства и браки, отмечались престольные праздники и Рождество, сюда вели детей — чтобы те не забывали родной язык и веру. В стране, где русских были считаные сотни, приход заменял собой целую отсутствующую Россию.
Балы, которые строили храм
У этой культурной жизни была и сугубо практическая сторона. Денег на церковь взять было неоткуда — и их собирали всем миром, в том числе на праздниках. Отец Варсонофий, первый священник русского Марокко, объезжал страну, собирая пожертвования не только среди русских, но и среди французов и марокканцев; немалую долю приносили именно благотворительные вечера и балы.
Получается, что русский вальс в Касабланке или Рабате звучал не только ради веселья — он буквально оплачивал колокол и иконостас. Праздник и стройка храма оказались одним делом: танцуя, община возводила собственные стены.
Артисты поневоле
Удивительно, но среди беженцев нашлось немало настоящих профессионалов искусства. Революция и война занесли в Марокко оперную певицу и театрального декоратора, а со «второй волной» сюда приехали музыканты, режиссёры, актрисы и даже балерины — люди, чьи имена в иной жизни украшали бы афиши столичных театров. Зарабатывать почти всем им приходилось не по профессии — чертёжниками, сторожами, чернорабочими, — но свой талант они несли в общину. Любительские концерты и вечера, в которых участвовали вчерашние артисты императорских и европейских сцен, придавали скромному эмигрантскому быту неожиданный блеск. Самодельная сцена в церковном доме возвращала этим людям частицу отнятого достоинства.
Хор как связующая нить
Но настоящим сердцем этой культурной жизни был хор. Ещё в довоенные годы один из активистов, Шкарин, собрал церковный хор, в котором пели и взрослые прихожане, и их дети; хор выступал с концертами по всему Марокко, и к нему присоединялись даже французы, потянувшиеся к красоте русской духовной музыки. Пение стало мостиком между диаспорой и принявшей её страной.
После войны, со «второй волной», в Марокко приехал человек, чьё имя стало почти синонимом русского хора, — регент Евгений Иванович Евец. Он добрался до Касабланки вместе с большой группой перемещённых лиц, с женой и детьми, и продолжил дело: хор зазвучал снова. Не случайно историк, изучавший эту страницу, назвал свою работу о марокканском русском хоре просто и точно — «Единение музыкой».
В этом названии — вся суть. Община была расколота политикой, разведена по разным юрисдикциям и волнам, измучена бедностью, — но, становясь в хор, эти люди на время снова делались единым целым. Музыка умела то, что не удавалось ни политике, ни проповеди: объединять.
Что эта история говорит нам сегодня
Культурная жизнь русского Марокко легко могла бы показаться чем-то второстепенным на фоне войн, расколов и борьбы за выживание. Но именно она оказалась той инфраструктурой, на которой держалась диаспора. Балы собирали деньги, хор собирал людей, чаепития и спектакли сохраняли язык и передавали его детям.
А ещё культура наводила мосты наружу. На русские концерты и балы приходили французы и марокканцы; французы пели в православном хоре, тянясь к красоте чужой им музыки; марокканцы жертвовали на русский храм. То, что начиналось как способ выжить и сохранить себя, оборачивалось и тихой культурной дипломатией: через песню и праздник крошечная община становилась видимой и понятной большому чужому миру вокруг.
Для рассеянного народа искусство — не украшение, а способ остаться собой. Русское Марокко доказало это с почти математической ясностью: пока звучал хор, община была жива. И, может быть, лучший памятник этим людям — не камень, а та простая истина, что культуру они ценили не меньше хлеба, а иногда и больше.
В основе статьи — исследования Н.В. Сухова «История русской эмиграции в Марокко в ХХ в.» (ИВ РАН, 2019) и Е.Е. Суховой, Н.В. Сухова «Биографический словарь русской эмиграции в Марокко в ХХ в.» (ИВ РАН, 2019).
