Иван Иванович
В начале 1950-х годов в барачном пригороде Касабланки под названием Бурназель жила самая большая группа «русских второй волны» в Марокко — почти половина всех вновь прибывших. Они приехали без гроша, ютились по нескольку семей в одном бараке за бамбуковой занавеской, носили воду из колодца — и спустя десятилетия вспоминали это место как «одну большую дружную семью».
Барачный пригород
После Второй мировой в Марокко хлынула новая волна русских — бывшие военнопленные, перемещённые лица, беженцы из разорённой Европы. Всего их прибыло больше двух тысяч, причём три четверти — в 1946–1947 годах. На первую же Пасху, по воспоминаниям, со всего Марокко собралось около пятисот человек.
Главным их пристанищем стал Бурназель — пригород Касабланки, где, по статистике, осело больше сорока процентов всей второй волны. Сюда «русская публика, как приехала и поселилась… так там, в большинстве случаев, и застряла», ценя прежде всего то, что живёт среди своих.
Жизнь за бамбуковой занавеской
Быт первых лет был суровым до крайности. Жили в длинных бараках, по нескольку семей в каждом; отгораживались друг от друга бамбуковыми жалюзи или просто тяжёлой тканью — и, как вспоминала выросшая там Зинаида Колтовская, «абсолютно всё было слышно, что происходило у соседа». Воду брали из колодца, провели её только через несколько дней; деревянный туалет стоял на улице между бараками; вместо стёкол в окнах была мелкая сетка, осыпавшаяся от любого прикосновения.
Представители ООН выдали крохотные деньги на самое необходимое — матрас, кастрюлю, примус, ведро. Остальную мебель мастерили сами из деревянных ящиков из-под апельсинов. В этих бараках рождались дети — одна девочка, появившаяся на свет в лагере в 1947 году, на всю жизнь получила прозвище «мадемуазель Бурназель».
Три мира в одном пригороде
Жизнь в Бурназеле наглядно делилась на три обособленных мира. «Французы от всех нас были отдельно. Они были европейской колонией… они заведовали всем», — вспоминала очевидица. Была пёстрая испанская колония. И были «мы, беженцы, эмигранты несчастные, у которых ничего не было».
Почти никто из вновь прибывших не знал ни французского, ни тем более марокканского диалекта арабского — но выучивались все, потому что без языка в Марокко было не выжить. Те, кто со временем вставал на ноги, перебирались в саму Касабланку, снимая или покупая жильё. А пока русские жили в Бурназеле замкнуто, почти не соприкасаясь с внешним миром.
Своя церковь, свой двор, своя школа
И всё же из этой нищеты люди упрямо лепили подобие нормальной жизни. Заново заводились своя церковь, свой двор, своя русская школа — всё, что помогало сохранить душевное равновесие после пережитого. В этом вторая волна неожиданно повторяла первую: тот же порыв — отстроить на чужой земле маленькое подобие прежнего уклада, с верой, языком и привычным домашним кругом, и укрыться в нём от непонятного мира снаружи.
Дети, родившиеся и подраставшие в этих бараках, оказывались сразу в нескольких мирах: дома говорили по-русски и молились по-православному, в школе и на улице сталкивались с французским и арабским. Русская школа и церковный двор были для них якорем — местом, где они оставались собой, прежде чем выйти в большой и чужой Касабланку.
Многие из этих людей происходили из недавно присоединённых к СССР территорий, прошли плен и лагеря и теперь, по сути, просто пытались сохранить самих себя. Замкнутость Бурназеля была не высокомерием, а защитной раковиной.
Одна большая дружная семья
И тут — самое неожиданное. Несмотря на тесноту, бедность и тлевший в общине церковный раскол, в памяти многих Бурназель остался не адом, а домом. «Мы все слились в одну семью. Это была одна большая семья, и очень дружная», — вспоминала всё та же Зинаида Колтовская, подчёркивая, что здесь жили бок о бок и вторая волна, и старые эмигранты с 1930-х. Споры случались, но поверх них осталось ощущение «очень спаянной семьи».
Так бывает: общая нужда сближает сильнее, чем разъединяет идеология. Барак за бамбуковой занавеской оказался теснее и человечнее, чем многие просторные дома.
Бурназель был колыбелью «второй волны» русского Марокко — местом, где люди, потерявшие всё, заново собирали жизнь буквально из апельсиновых ящиков. Сегодня этого барачного посёлка в прежнем виде не существует, но память о нём — важная часть истории диаспоры.
Его урок прост и сильен: дом — это не стены и не удобства, а люди, говорящие на одном языке и держащиеся друг друга. Русские Бурназеля знали об этом не из книг. Они построили свой дом из ничего — и, как ни странно, были в нём почти счастливы.
В основе статьи — исследования Н.В. Сухова «История русской эмиграции в Марокко в ХХ в.» (ИВ РАН, 2019) и Е.Е. Суховой, Н.В. Сухова «Биографический словарь русской эмиграции в Марокко в ХХ в.» (ИВ РАН, 2019).
