Иван Иванович
Если Касабланка и Рабат были для русских эмигрантов местом работы и оседлой жизни, то Танжер — особая глава. Город-космополит на берегу пролива, перекрёсток языков и флагов, он принимал всех и не принадлежал никому. И русская колония здесь сложилась под стать городу — не компактным поселением, а горсткой людей, растворённых в чужой, разноплеменной жизни.
Город без хозяина
Танжер недаром называли «северными воротами Марокко». Через него страна сообщалась с Европой, и сам он был ни на что не похож: международная зона, где бок о бок жили португальцы, французы, американцы, испанцы, англичане, евреи, немцы, бельгийцы, марокканцы — и среди них русские. Здесь даже документы были особыми: приезжие получали от местной полиции удостоверение личности, годное только в пределах города. Танжер был миром в себе.
Именно эта пестрота определила судьбу здешней русской общины. В отличие от Касабланки или Рабата, где русские держались плотными приходами, в Танжере 1920–30-х годов сложилась совсем другая группа — русские жёны и мужья иностранцев: англичан, американцев, французов. Эмиграция здесь не сбивалась в колонию, а вплеталась в международные семьи. И тем удивительнее, что эти рассеянные люди всё-таки чувствовали себя одной маленькой паствой.
Хозяйка маленького прихода
Душой и негласной главой этой части общины была Вероника Георгиевна Дулитл. До революции она жила в Тифлисе, в семье генерала от инфантерии Бергмана, а в марте 1921 года вышла замуж за вице-консула американского консульства Хукера Дулиттла — впоследствии известного на всём Востоке дипломата. Его служба бросала семью по миру, от Мадраса до Карачи, но в Танжере Вероника Георгиевна возглавляла русскую колонию дважды: в 1930-е годы, а затем, после перерыва, с 1952-го и до самой смерти в 1976 году.
О том, чем была эта община, лучше всего рассказывают её собственные письма — написанные прекрасным русским языком ещё дореформенной орфографии. В одном из них, обращённом к священнику в Касабланку, она просит перенести рождественскую службу на ближайшие субботу или воскресенье. Причина трогательно-житейская: «Наша маленькая русская колония очень связана с иностранной жизнью здесь и, благодаря многим смешанным бракам, очень трудно избежать празднования не нашего Рождества». Она перечисляет своих прихожанок — одна замужем за англичанином, другая за французом — и грустно прикидывает, что на службу придут «два или три человека», ведь бывает она тут лишь раз в четыре месяца. Вероника Георгиевна сокрушается даже, что не сможет угостить батюшку обедом: на праздник она отпускает свою испанскую прислугу, не считая себя вправе лишать её собственного Рождества.
В этом коротком письме — весь Танжер: смешанные браки, чересполосица вер и календарей, деликатность хозяйки, которая помнит и о православном священнике, и о католическом празднике своей служанки. И при всей малочисленности здешние православные исправно платили взносы на содержание священника и храма в далёком Рабате — духовная нить тянулась через всю страну.
«Как куски дерева после шторма»
Историю русского Танжера красиво замыкает голос следующего поколения — внучки Вероники Дулитл, Елены Кон Прентис. Размышляя о людях, которых судьба свела в этом городе, она писала: «Как много тех, кто открывал для себя Танжер… Некоторые из них здесь родились, некоторые остались здесь по своему желанию, а других прибило сюда, как куски дерева после шторма».
Точнее об эмиграции, пожалуй, и не скажешь. Танжер был именно таким берегом, к которому прибивало обломки чужих кораблекрушений — и русских в том числе. Кто-то находил здесь новую родину, кто-то лишь временное пристанище, но почти каждый был занесён сюда бурей, которой не выбирал.
Что эта история говорит нам сегодня
Русский Танжер — это история о диаспоре, которая выжила не вопреки смешению, а благодаря ему. Здесь не было плотного русского квартала, не было своего большого храма — была горстка женщин в международных семьях, тоненькая ниточка веры и языка, протянутая сквозь космополитический город. И всё же эта община существовала, помнила себя и оставила нам письма, по которым мы можем её услышать.
В эпоху, когда о сохранении идентичности в чужой среде спорят до хрипоты, опыт танжерских русских звучит неожиданно современно: можно быть женой англичанина, отпускать на Рождество испанскую прислугу, жить в арабском городе под международным флагом — и при этом раз в четыре месяца собирать «два или три человека» на православную службу, чтобы не порвалась связь с родным. Идентичность здесь держалась не на стенах и границах, а на людях, которые не хотели её терять.
В основе статьи — исследования Н.В. Сухова «История русской эмиграции в Марокко в ХХ в.» (ИВ РАН, 2019) и Е.Е. Суховой, Н.В. Сухова «Биографический словарь русской эмиграции в Марокко в ХХ в.» (ИВ РАН, 2019). Цитируются письма В.Г. Дулитл и слова Е. Кон Прентис, сохранённые в церковных архивах.
